Звуки страдания в поездах депортации

В апреле 1943 года тринадцатилетняя Халина Биренбаум была отправлена в Майданек во время окончательной ликвидации Варшавского гетто. В 1967 году она зафиксировала ужасающие условия внутри товарного вагона. Евреи страдали от нехватки пространства, свежего воздуха, воды и пищи. Вагон был завален мёртвыми телами, многие были затоптаны насмерть. Сама Биренбаум оказалась среди груды тел. Задыхаясь, она с мучительным усилием выбралась из-под этой массы:

И тогда во мне пробудилась несломленная воля к жизни, желание освободиться от неподвижных тел, давивших на меня.

Я начала бороться с этой огромной тяжестью. Каким-то безумным, чисто животным усилием я боролась, пока наконец не добралась до поверхности.

Её переживание почти смерти сопровождалось какофонией ужасающих звуков:

«Поезд тронулся среди непрерывных криков, воплей и выстрелов [….] Люди ссорились и дрались за каждый дюйм пространства». Одни «бесновались», другие молились.

Тем временем «стук колёс» уводил Биренбаум в оцепенение, а в голове звучали прежние разговоры:

Моя мать уверяла меня, что мы едем в трудовой лагерь и что нам ничто не угрожает. Именно это я хотела услышать, но перед глазами постоянно стоял Давид Каплан, говоривший об убийстве евреев в Треблинке […] Затем всё смешалось: шум поезда, крики в вагоне, слова моей матери, зловещие мысли и мой страх перед Треблинкой. У меня закружилась голова, и я провалилась в бездну.

Биренбаум смутно вспоминала шёпот матери, пытавшейся привести её в сознание:

«Слабый голос моей матери […] едва достигал моих ушей. Она, безусловно, пыталась вернуть меня в сознание, но я уже не могла уловить смысл её слов».

Свидетельство Биренбаум позволяет увидеть глубину страдания в эшелонах депортации. Она и другие заключённые подвергались множественным сенсорным травмам: нарушению осязания в переполненных вагонах, отсутствию видимости во тьме, невыносимой вони, мучительной жаре, жажде и угрозе выстрелов. Но они также страдали от непрерывных звуков страдания других людей. Вагоны постоянно наполнялись криками, воплями, ссорами и отчаянными молитвами. Эти мучительные звуковые высказывания фиксировали эмоциональное измерение Холокоста. Но звук не только свидетельствовал о страдании, он сам становился источником травмы для тех, кто слышал. Рассматривая звуки страдания внутри вагонов, эта статья исследует опыт слышания звука поезда, сосредотачиваясь на эмоциональном мире евреев в эшелонах.

ЗВУК И ЭМОЦИЯ

«Историю делают чувства», — утверждала историк Уте Фреверт, подводя итог значительным исследованиям эмоциональной жизни людей в разных исторических эпохах. В последние годы исследователи начали изучать эмоции евреев во время Холокоста, показывая, что аффект был в самом центре их опыта. Эта статья является частью этого нового направления. Она соединяет исследования звука, сенсорной истории и истории эмоций, чтобы рассмотреть аффективный опыт евреев в эшелонах депортации.

Существует обширная междисциплинарная литература, исследующая сложную связь между звуком и эмоциями. Исследователи в целом согласны, что большинство звуков являются акустическими следами аффективной жизни. Смех, крик и другие звуковые проявления человека дают доступ к его эмоциональному состоянию. Но звук обладает и более широкой силой. Он не только фиксирует чувства, но и способен сам вызывать эмоциональную реакцию. Иными словами, когда люди слышат звуки, они часто реагируют эмоционально. Это одна из ключевых идей исследователя звука и культуры Стива Гудмана. Анализируя то, как военные звуки порождали страх, он утверждает, что звук формирует «то, как чувствуют себя группы людей», как на индивидуальном, так и на коллективном уровне.

В эшелонах депортации евреи слышали непрерывный звуковой поток страданий своих попутчиков. Слушатели становились свидетелями чужой травмы на слух. Понятие «свидетель на слух» (earwitness) было введено композитором и исследователем звукового ландшафта Р. Мюрреем Шафером в его фундаментальной работе 1977 года The Soundscape: Our Sonic Environment and the Tuning of the World. Шафер определяет «свидетеля на слух» как исторического субъекта, который «интимно» переживал звуки прошлого и фиксировал «то, что он или она слышали». Однако в контексте Холокоста такие свидетели были не только документирующими наблюдателями. Слушание чужих криков само становилось аффективным опытом, который усиливал их собственную боль.

ЭХО ЗВУКОВ СТРАДАНИЯ

С момента приближения поездов к станциям звук уже становился источником ужаса. Услышав «пыхтение паровоза», который должен был доставить её в Освенцим-Биркенау в 1944 году, Сара Зискинд вспоминала, что «ужасный страх овладел мной». Но времени осознать этот страх не было. Как только поезд останавливался, на перроне начинался хаос: охранники кричали, избивали людей и стреляли. В ответ заключённые паниковали, кричали и плакали, быстро загружаясь в вагоны, чтобы укрыться от физического и акустического насилия.

Внутри вагонов страдание продолжалось. В течение многих дней заключения звуки страдания усиливались из-за чудовищных условий. Особенно заметны были крики и плач, выражавшие крайнюю степень отчаяния. Дэвид Каган, отправленный в Освенцим-Биркенау в 1944 году, вспоминал «людей, которые кричали и плакали… это была первая ужасная ситуация, которую я помню… дети плакали, женщины плакали, больные просили помощи, просили воды, и никто не мог помочь». Многие выжившие отмечали, что в начале пути люди вели себя относительно вежливо. Однако по мере того как проходили дни, нарастала тревога и начинались конфликты. В пути в Освенцим-Биркенау в 1944 году Ольга Ленгель описывала эту атмосферу:

«Постепенно атмосфера была отравлена. Дети плакали, больные стонали, старики жаловались. […] Скоро ситуация стала невыносимой. Мужчины, женщины и дети отчаянно боролись за каждый квадратный дюйм. Когда наступила ночь, мы утратили всякое представление о человеческом поведении, и вагон превратился в хаос».

Размышляя о своей поездке, Мартон Адлер объяснял, что причиной конфликтов были измотанные нервы: «Ты был в оцепенении, прижат к другим, все на всех, и все кричат: “ты наступаешь мне на ногу”…»

(Аудио)свидетельство поневоле: вынужденное слушание

Как свидетельствуют Ленгель и Адлер, вагоны были наполнены множеством одновременно звучащих, непрерывных и дисгармоничных звуков. В условиях отсутствия приватности эмоциональные реакции становились слышны всем. От звуков не было спасения. Каждый оказывался принудительным свидетелем на слух.

Депортированный в Освенцим-Биркенау в 1944 году, Мартин Вальтер вспоминал, как три дня подряд слышал непрерывные крики и чувствовал невыносимость происходящего. «Я стоял у дверей… я вдыхал воздух снаружи, потому что внутри было невозможно». Рут Клюгер, также переведённая в Освенцим-Биркенау в 1944 году, описывала раздражение от вынужденного слушания женских рыданий: «Старуха, сидевшая рядом с моей матерью, постепенно распалась: сначала она плакала и хныкала…» Клюгер признавалась, что испытывала гнев: «Я становилась нетерпеливой и злой, потому что её личное разрушение добавлялось к нашему общему бессилию». Поглощённая собственным страданием, она воспринимала чужой плач как акустическое вторжение. Это свидетельствует о том, что многие узники испытывали раздражение от роли свидетелей, поскольку вынужденное слушание усиливало их боль.

Расстроенные чужими криками, некоторые начинали применять насилие к тем, кто плакал. Ольга Баршони-Веррал вспоминала: «Некоторых женщин приходилось бить, чтобы они замолчали». Эли Визель также описывал случай в эшелоне в Освенцим-Биркенау в 1944 году. Женщина кричала: «Огонь! Я вижу огонь!» Её крики «разрывали тишину». Когда её пытались успокоить, она продолжала кричать. Тогда мужчины связали её и заткнули ей рот, а затем снова избили, потому что не могли вынести её криков. Другие заключённые поддерживали насилие: «Заставьте её замолчать! Она безумна!» В конечном итоге женщина замолчала, но её крики продолжали звучать в памяти. Визель писал, что ни жара, ни жажда, ни зловоние не были столь мучительными, как эти крики.

ДЛИТЕЛЬНАЯ ЗВУКОВАЯ ПАМЯТЬ

Как и Визель, многие выжившие сохранили акустические травмы. Мирьям Розенталь, со слезами на глазах, свидетельствовала, что поездка преследовала её десятилетиями: «Даже сейчас, когда я еду в поезде, память возвращается». Она связывала страх с акустическим опытом: «Люди кричали, плакали, голодали, дрались…» Ева Циглер признавалась, что спустя десятилетия продолжала слышать крики «в голове».

У некоторых эти звуковые следы закрепились в теле. Грете Залус вспоминала, как крик мужа на эшелоне стал для неё «сигналом тревоги», который «впился в тело». Она писала: «Я замерзла изнутри… я чувствовала величайшую опасность». Этот сигнал остался в ней навсегда: «Я знаю, что чувствую это и сегодня».

НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Frevert Ute, ‘Was haben Gefühle in der Geschichte zu suchen?’ Geschichte und Gesellschaft 35, no. 2 (2009): 183–208, here 202.

Gigliotti, Simone, The Train Journey: Transit, Captivity, and Witnessing in the Holocaust, New York: Berghahn Books, 2009.

Goodman, Steve, Sonic Warfare: Sound, Affect, and the Ecology of Fear, Cambridge: MIT Press, 2010, xiv.

Jean, Yaron, Hearing Experiences in Germany, 1914-1945 Noises of Modernity, Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2022, 192-94.

Schafer, R. Murray, The Soundscape: Our Sonic Environment and the Tuning of the World, Rochester, VT: Destiny Books, 1977, reprint 1994, 137, 272.

ПИСЬМЕННЫЕ И УСТНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Barsony-Verrall, Olga (b. 1936), Missing Pieces: My Life as a Child Survivor of the Holocaust, Calgary: University of Calgary Press, 2007, 44-45.

Birenbaum (née Grynsztajn), Halina (b. 1929), Hope is the Last to Die: A Personal Documentation of Nazi Terror, trans. David Welsh, Oświęcim, Poland: Publishing House of the State Museum in Oświęcim, 1967, reprint 1994, 87-90.

‘David Kahan Interview,’ conducted on August 14, 1995, Voice/Vision Holocaust Survivor Oral History Archive, University of Michigan-Dearborn, http://holocaust.umd.umich.edu/kahan/, accessed October 26, 2020.

‘Eva Cigler Interview’ conducted by Sidney Bolkosky, March 17, 1982, Voice/Vision Holocaust Survivor Oral History Archive, http://holocaust.umd.umich.edu/interview.php?D=cigler§ion=26, accessed March 26, 2020.

Klüger, Ruth (1931-2020), Still Alive: A Holocaust Girlhood Remembered, New York: Feminist Press at the City University of New York, 1992, reprint 2001, 48.

Lengyel, Olga (1908-2001), Five Chimneys: The Story of Auschwitz, Chicago: Academy Chicago Publishers, 1946, reprint 2000, 17.

‘Marton Adler Interview,’ July 13, 1989, Voice/Vision Holocaust Survivor Oral History Archive, University of Michigan-Dearborn, http://holocaust.umd.umich.edu/adler/, accessed March 26, 2020.

‘Miriam Rosenthal,’ in Mothers, Sisters, Resisters: Oral Histories of Women who Survived the Holocaust, ed. Brana Gurewitsch, Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1998, 187-203, here 190.

Salus, Grete (1910-1996), Eine Frau erzählt, Bonn: Bundeszentrale für Heimatdienst, 1958, 10.

Wiesel, Elie (1928-2016), Night, New York: Bantam Books, 1956, reprint 1985, 23-24.

Zyskind (née Plager), Sara (1927-1995), Stolen Years, New York: New American Library, 1981, 139.